Ладожское озеро


Чёрная быль Ладоги

Автор: О. Тарасов
Источник: «Ленинградская правда» (10-12 апреля, 1991).

Часть 1

В одном известном старом анекдоте дается довольно дельный совет: если нужно сообщить сразу и добрые и худые вести, лучше начать с тех, что похуже. Иными словами, сначала проглотить горькую пилюлю, а уж затем – подслащенную... Мой рассказ – далеко не анекдот. Но вышеуказанный принцип, пожалуй стоит соблюсти. Потому и начну с печального, можно сказать, зловещего сообщения. С начала пятидесятых годов под боком у великого города на Неве в жизненно важном районе – на Ладожском озере производились опыты с радиоактивными веществами, при этом их распыление на местности производилось различными способами, в том числе с использованием взрывчатых веществ – своего рода имитация ядерного взрыва... Есть и другой нерадостный факт: негативные последствия этих атомных экспериментов (можно сказать экскрементов) в дальнейшем устранялись только самой матушкой-природой. Устранялись, так сказать, в целом, о частных же случаях поговорим чуть позже. Кстати добрые вести оставлю на финал: "хэппи энд" в этой истории все же неотвратим. А теперь о подробностях.

Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется... К труду журналистов, на мой взгляд, эта поэтическая сентенция относится лишь отчасти. Мы все же обязаны зрить в корень своих публикаций, ибо искра творческой мысли, упав на сеновал человеческих эмоций, вполне способна запалить пожар общественных страстей... Все это я, безусловно, учитывал, когда готовил осенью прошлого года статью о найденном на Ладоге полузатопленном эсминце "Кит" с радиоактивностью в трюме. Набат Чернобыля продолжает тревожить людские сердца.

Предотвратить взрыв "радиофобных" страстей вокруг ладожской проблемы, дать людям правдивую и объективную информацию о радиационной обстановке, а главное, помочь военным без помех, без ненужной шумихи побыстрей ликвидировать опасный объект – эти задачи старался решить в своих публикациях. Разумеется, тогда не предполагал, что "Кит" станет лишь своего рода верхушкой айсберга в хронике событий, происходивших на островах Западного архипелага в послевоенные годы. Впрочем, догадки были. Потому после выхода материалов в свет с нетерпением ждал откликов. Не только от болельщиков "атомной" тематики. Главное – от свидетелей я участников тех событий.

Не сразу дождался. Специфика проблемы не замедлила проявиться. Не спешили выйти на меня люди, которые много знали. Сказалась тут небезызвестная "подписка о неразглашении гостайны", действующая с железной стабильностью независимо от государственных передряг и перестроек. Впрочем, это теперь не суть важно. Главное, люди нашлись и открыли необходимую правду. Эта правда составила солидный пакет документальных свидетельств. Конечно, многое требовалось проверить, уточнить, даже дополнить в соответствующем ведомстве. Так я оказался в Москве, в одном из управлений Министерства обороны СССР, которое координирует работу по ликвидации последствий проводившихся ранее испытаний на Ладоге.

...А всё-таки жаль, что на крутом вираже истории страны, после бурных промывок наших мозгов газетно-телевизионной смесью из правды, лжи и демагогии в нас вызрело устойчиво предвзятое отношение к людям, сотворившим ядерный щит державы. В общественном сознании увы, начертан непрезентабельный образ этих специалистов: недоступные журналистам, консервативные до мозга костей, все решающие за закрытыми дверьми, рьяно ратующие за ядерные взрывы – назло экологам и демократам. Их теперь – как и всех армейцев, кстати, – уже и гражданами страны не величают, в ходу своего рода кличка: "Вооруженные Силы".

Что скрывать, и мои мысли припудривал налет таких убеждений. А тут еще катаклизмы в Прибалтике. Тут еще наш невский Саша, что делит всех на "наши" – "ваши"...

Разрушить этот стереотип помогли мне два общительных, добродушных, энергичных полковника, которые непосредственно заняты ладожской проблемой, причем сухопутной ее частью. Программу же ликвидационных работ на воде – подъем с грунта и транспортировку к месту захоронения радиоактивного "Кита" – реализуют специалисты Военно-Морского Флота, так сказать, "китобои".

После такого уточнения мы занялись разбором накопленных свидетельств. Хотя четвертым участником этой встречи была, как водится, незримая и неслышимая "мадам секретность", собеседники мои ничуть не скрытничали, подробно отвечали ленинградцу "с лейкой и блокнотом", не отбивались "с пулеметом" даже от вопросов, явно тяготевших к оборонным таинствам. Думается, что откровенность тут проистекала из уважения к профессиональным обязанностям каждой из сторон.

Позволю себе в этой связи еще одно личное наблюдение. Напрасно, мне кажется, многие гневливые коллеги-журналисты клянут "закрытость" военного руководства. Времена изменились. Некоторый опыт контактов с Генеральным штабом Вооруженных Сил СССР убеждает меня в одном: поддержка высшего командования будет обеспечена, если сумеешь доказать свое право на избранную тему, покажешь свою компетентность и объективность. Только и всего. Кстати, точно так реагирует на расспросы корреспондента пахарь, работающий на весеннем поле, или шахтер в забое, более всего озабоченный вырубкой угля. Это – проверено.

Итак, главное. В армейских архивах страны нет документов, раскрывающих методику, технологию, качественные и количественные показатели испытаний, проводившихся на ладожских островах с "особыми" зарядами. Был найден лишь небольшой лист бумаги, исписанный, кстати, от руки. В нем кратко сообщалось об экспериментах с радиоактивными веществами на опытном судне "Кит". Это – все. Бериевская система охраны тайн была доведена до совершенства именно на "атомной" тематике. Думается, что это тот редкий пример "секретности", который был во благо, Даже машинисткам не доверяли печатать такие материалы. Многое уничтожалось вскоре после проведения экспериментов. Отчеты по ладожским работам, вероятно, постигла та же участь. Невесть куда сгинули кино- и фотоматериалы, отснятые тогда же.

"Подробности" давних экспериментов на ладожском полигоне военным специалистам пришлось, можно сказать, прощупывать на местности радиометрами-дозиметрами. Определялись зоны и уровни радиоактивного заражения на островах. Разрабатывались методы ликвидации "загрязнений". Работа эта длилась много месяцев. Необходимые данные собрали. Карты "пятен" составили. Что дальше?

Вы приехали вовремя, – подытожили разговор собеседники. – Результаты наших обследований необходимо теперь проверить на островах вместе с ветеранами-участниками испытаний.

Пришли к островам затемно. Бросили якорь. Стали дожидаться рассвета. Заря разгоралась неспешно – тихая, холодная, задумчивая. Пока спускали на воду шлюпку, я снимал видеокамерой зимнее великолепие островов, озаренных синеватым светом утра.

В шлюпку набилось под завязку – офицеры-дозиметристы, радиологи, матросы-гребцы, ветераны части. Оттолкнулись от стального борта, налегли на весла – пошли по спокойной воде. От корабля живого, наполненного теплом, звуками и запахами уюта, двинулись к другому кораблю – мертвому, немому, чернеющему ржавыми бортами и развороченными надстройками. Будто из нынешнего яркого, шумного времени отправились в мрачное, холодное прошлое. Я глянул на ветеранов испытаний Александра Алексеевича Кукушкина и Евгения Яковлевича Царюка. О чем теперь они задумались? Что подсказывает им память?

...В Либаву их группу везли на поезде. Догадок о будущей службе не строили, потому что перевод с одного флота на другой в то послевоенное напряженное время был делом обычным. Народ в группе подобрался бывалый, не первого года службы. Понимали, что такую опытную флотскую братву готовят к серьезному делу.

Так и вышло. Распределили по командам на два глубинопромерных бота – ГПБ-382 и ГПБ-383. Командирами стали мичманы Кудряшов и Алексеев. Задачу командам сразу не поставили, только намекнули: пойдете в Ленинград. Такой адрес, понятна, молодых матросов весьма устраивал.

Вскоре из военной гавани суда перевели в торговый порт. встали к борту "Большого охотника". Его командир капитан-лейтенант Назаренко и возглавил группу из трех судов на переходе до Ленинграда.

...Погожим майским утром пятьдесят третьего вошли в Неву. Три дня отстаивались у моста Лейтенанта Шмидта. Моряки прогулялись по питерским улицам, поглядели на архитектуру и девушек. Потом была встреча с одним из руководителей новой части – солидным, ученого вида контрадмиралом. Из беседы выяснили главное – особая напряженка в работе не планируется, будут обеспечивать науку. Знали бы какую науку – радость поубавили бы. На Ладогу шли уже "четверкой". Рейдовый буксир из особого отряда судов гавани вел за собой два плавучих пирса-понтона. Курс прокладывали по новенькой карте, где прежние финские Названия островов были изменены. Секретность будущей работы начиналась с географии.

Первый причал поставили у острога Сури (ныне Хейнясенмаа). Здесь уже стучали топоры стройбатовцев. Возводили штаб, казармы, баню, склады и другие постройки для жизни и работы. На самой высокой точке острова – в бетонной башне командного пункта прежних финских укреплений – был сооружен теперь пост для наблюдения и связи. Ходы сообщения к орудийным капонирам, блиндажам и пулеметным гнездам со стальными колпаками буквально опоясывали остров. Старослужащие поговаривали: все эти укрепления в сплошной гранитной плите были вырублены советскими военнопленными в годы войны.

Многие из них не дожили до освобождения. Бывший опорный узел обороны врага теперь превращался в оперативный центр испытательного полигона. Его командиром назначили полковника Дворового. Второй понтонный пирс занял свое место в одной из бухт западного берега озера, где базировались корабли дивизиона особого назначения, которым командовал капитан-лейтенант И.А.Тимофеев, начальником штаба был Лопатин. Вскоре дивизион пополнился новым тральщиком (командир Левченко) и морским буксиром МБ-81 (командир Брусов).

1978 год. Опытное судно "Кит" у острова Хяйнесенмаа. © Сергей ОленниковСамым крупным судном дивизиона стал эскадренный миноносец "Подвижный", переименованный вскоре в опытное судно "Кит". Его привели в бухту на буксире. Этот бывший фашистский корабль типа Т-12, переданный нашей стране по репарации после победы, служил в Балтийском флоте.

Об эсминце ходили легенды. Согласно одной из них, в группе из тридцати немецких судов того же класса – "систа шип" – этот корабль был самым совершенным и быстроходным. Его скорость достигала 39 узлов – против 37 у остальных. Однажды в конце войны, уходя от преследования английской эскадрой, он развил скорость до 41 узла, тем и спасся.

Его преимущества обеспечивались повышенным давлением рабочего пара и весьма удачными "скоростными" обводами корпуса.

Летом 1949 года во время учений флота на Балтике в кормовом отделений "Подвижного" произошла авария – разорвался главный паропровод. Два матроса погибли, еще двое были искалечены. Героизм экипажа при ликвидации аварии был высоко отмечен командованием.

Восстановить паропровод, изношенный долгой эксплуатацией, не удалось. Не нашли замены высокопрочной крупповской стали. Эсминец приговорили к списанию. О том, как сложилась дальнейшая судьба командира эсминца Юровского, других офицеров и команды, точных сведений нет. Известно лишь, что этот корабль, приведенный буксиром на Ладогу в распоряжение полигона, имел на борту около сотни матросов и офицеров. Они вскоре поселились в казармах на Сури, стали испытателями. Были это подготовленные люди или просто переквалифицировались члены экипажа – неизвестно. Пустой, обезлюдевший "Кит" поставили на якоря у острова Малый (теперь – Макаринсари). С корабельной кормы на берег спустили трап из крупных бревен.

Теперь ходить по заснеженной палубе корабля можно без опаски. Зимний панцирь как бы изолировал стальной настил, в ржавчину которого въелись радионуклиды. Уровни "загрязненности" в надстройке и трюмах измеряют прибывшие с нами специалисты Ленинградского Радиевого института В.М.Гаврилов и А.А.Фетисов. К трубам торпедного аппарата прикладывает щуп радиометра М.Г.Покатилов – начальник сектора межведомственного отдела ядерной, радиационной и химической безопасности Леноблгорисполкома. Здесь же работает со своей аппаратурой офицер – дозиметрист майор. С.А.Бобров. – Тогда эсминец стоял в другом положении – вдоль острова Малый, – рассказывает Кукушкин. – Помню, когда заводили его якорь, поторопились и шлепнули его на якорь-цепь нашего катера. Пришлось оставить свой на дне. После шутили: угодили под фашиста! Потом начались испытания, взрывы – нам было уже не до шуток.

...Первых испытателей они приняли с причала у Сури. Странный вид этих людей – изолирующие, противоипритные костюмы, бахилы на ногах, противогазы – несколько озадачил. Что будут испытывать? Какие грозят вредности? О "химии" разговоров не было. Значит, нечто другое. Что? На вопросы, моряков офицеры отвечали коротко: для вас опасности нет. Советовали действовать только по инструкции, выполнять строго команды и – помалкивать. Ясное дело, помалкивали. Особое время и особая власть уже отлилась в людях особой психологией: меньше вопросов – меньше тревог – спокойнее жизнь. Потом старожилы полигона научили флотскую молодежь чисто по-питерски трактовать сюжет своей новой "секретной" жизни: "Будешь болтать – угодишь, на Литейный, 4, где вход с улицы Каляева, а выход – в Сибири".

Испытатели высадились на борт "Кита". Выгрузили измерительную аппаратуру и необычный заряд – "оболочку". Выглядел заряд безобидно. Решетчатый деревянный ящик с ручками – вроде носилок. В ящике – взрывчатка, к которой добавили "начинку" – стеклянную посудину с жидким веществом. С последней обращались с особыми предосторожностями: везли в свинцовом контейнере, перегружали специальным инструментом. Уже потом моряки узнали: в колбе – радиоактивный раствор высокой концентрации. С берега на судно доставили собак и клетки с кроликами и белыми мышами. Разместили живность по помещениям. Долго возились, подключая к заряду подрывную машинку. Наконец, командиру бота дали команду: "В укрытие!" ГПБ-383 отошел на безопасное расстояние.

Наблюдали издалека. Громыхнул взрыв. Эхо заметалось между каменными островами, распугивая птиц. Дымное облако поднялось над "Китом" и быстро растаяло в погожем дне. На вид – безобидное облако. На деле – туча радиоактивных изотопов. Но кто тогда об этом знал? В самый эпицентр этого радиоактивного ада "извозчики" вошли без боязни и тревоги: завели на "Кит" причальные концы, приняли испытателей и их аппаратуру на свой борт. Воздухом, отравленным радиацией, дышали без опасений. В руки брали все, что требовалось при работе, даже не догадываясь, что мир вокруг уже покрыт налетом невидимой зловещей "грязи". Защитной одежды, перчаток, респираторов матросам не выдавали. Санитарную обработку не устраивали.

Теперь сложно объяснить, отчего научные руководители этих архиопасных опытов – специалисты "бериевского" ведомства достаточно поднаторевшие в обращении с активными веществами и хорошо изучившие жестокий нрав радиации, вдруг оставили без страховки, без должного санитарного контроля молодых, крепких парней из дивизиона особого назначения, обслуживающего полигон. Быть может, сказалось тут изначальное, явно ошибочное убеждение, что эти эксперименты с радиоактивными веществами, при которых не создаются высокие уровни радиации, являются безопасными. Печальным следствием опытов было загрязнение местности долгоживущими изотопами, в основном стронция-90 и цезия-137. В пользу явной недооценки степени радиоактивной опасности "отцами" полигона говорит и такой факт: заряды взрывали в сравнительной близости от складов, казарм, лабораторий, где, жил и работал научный и вспомогательный персонал.

Думается, сказался еще и режим особой секретности вокруг этих работ. Для рьяных особистов малейшая утечка информации с полигона была куда страшней того радиоактивного потопа, что хлынул после взрывов на острова, на действующих здесь людей. На "Ките" взорвали три таких заряда. Первый – на палубе. Второй в надстройке. Третий в трюме. Можно предположить, что изучались "поражающие" факторы нового оружия, пути распространения радиации по отсекам, отрабатывались методы защиты. Животные, размешенные в зоне взрывов, получали большие дозы облучения. Их потом использовали военные медики для изучения биологических последствий взрывов, для создания лечебных препаратов-радиопротекторов. Этих подопытных животных после каждого взрыва доставляли в лабораторию, что размешалась рядом – на острове Малом (ныне Макаринсари).

А испытателей, обслуживающих судно, отвозили на Сури. Баня, как правило, к этому часу здесь была натоплена. Люди раздевались. Защитная одежда, белье, обувь – все летело в печь. Степень загрязнения была велика, и со стиркой никто не возился. У острова всегда стояла баржа, набитая необходимыми вещами. Потому всякий раз на задание испытатели уходили, можно сказать, в обновках. А в бане мылись пятипроцентным раствором лимонной кислоты. Дозиметрист проверял "чистоту" прибором, бывало, заставлял перемываться. Контроль был, где "было приказано". А где глаза закрывали на нарушения, творилась беда. Никто из командиров к примеру, тогда не разглядел серьезную ошибку, допущенную при устройстве водозабора для кухни. Слив сточных, с радионуклидами вод из бийяк шел прямо в озеро. А неподалеку от этого места брали воду для приготовления пищи.

По правому борту притопленного, накренившегося "Кита" – два небольших симпатичных островка, разделенных между собой ручейком-проливом, где, пожалуй, и курице по колено. На карте эти островки тоже различаются почти условно: Безымянный N1 и N2. Первый из каменных братцев – покрупней. Его плоская вершина увенчана двумя сильными соснами. Тут Кукушкин и отходит от нашей группы шагов на двадцать в сторону и почти на сорок лет в прошлую свою незавидную жизнь и, подумав, прислушавшись к свисту ветра времени, точно указывает на ложбинку: "3десь!" Разгребаем снег в ложбинке и вокруг. Сквозь вечнозеленый ковер мхов я веточек ягодника радиометры сразу улавливают "хор" радиоактивного распада частиц – след взрыва.

Военные дотошно обследуют островок. Здесь единственная точка на архипелаге, где при первом обследовании ничего не обнаружили. Может быть, оттого, что загрязненность идет не по площади, а по локальным точкам. Объяснить такой характер разброса можно просто: за минувшие после взрыва годы короткоживущие изотопы распались, а более устойчивые задержались лишь по ямкам да трещинам в грунте. А УРОВНИ здесь немалые. Мощность экспозиционной дозы по "гамма" почти в пять раз превышает фоновое значение. Плотность поверхностного загрязнения в отдельных точках доходит до полутора тысяч "бета-распадов" в минуту с квадратного сантиметра площади. Это почти на три порядка выше допустимого уровня. – Островок этот был ягодным, – вспоминает Кукушкин – да и грибов хватало. Когда мы высадили сюда испытателей с их "бомбочкой", здорово жалели. Все испортят! Так и вышло. Заряд был мощный – весь островок накрыло взрывом. Потом "дозики" нам категорически запретили сюда ходить.

Кто-то послушался, а кто-то продолжал лазать по зараженным участкам и собирать грибы-ягоды. Не все, понимали, чем рискуют. – В кашей команде один чудак приноровился даже на зараженный "Кит" забираться, – подхватывает Царюк. – Там еще оставались немецкие вещи, мебель. Так он за кожаными диванами охотился. Нарежет полос кожи, после торгует. Вчистую парня списали с флота. Какую дозу он хватанул на "Ките" – неизвестно. Но больше о нем не слышали. Они вспомнят еще немало подробностей той необычной жизни и работы. Вспомнят для нас я для себя. Не зря говорят. что человеческая память обладает избирательной способностью: хранить самые трудные, опасные, яркие мгновения жизни и забывать пустые, скучные, бездельные дни. Им, двадцатилетним матросам, пришлось тогда хлебнуть особого лиха – необъяснимого, неосязаемого, обладающего дьявольским свойством нанести гибельный удар через годы.